Привычно пользуясь шекспировской метафорой «Жизнь — театр, а люди в нем актеры», мы как-то иногда забываем при этом, что каждая эпоха все-таки имеет свой жанр, разыгрывает свои сюжеты, в конце концов, выдвигает на авансцену своих героев. Если с этой точки зрения посмотреть на современное украинское общество, в каком оно жанре сегодня существует и кто на самом деле является его героем? С этим вопросом корреспондент «СН» обратился к известному режиссеру, художественному руководителю Киевского театра драмы и комедии на Левом берегу Днепра Эдуарду Митницкому.

— Естественно, я буду субъективен. Мое восприятие сегодняшнего времени, скажу прямо, остро драматическое. Если классифицировать то, что я вижу, что чувствую и чего ожидаю, то можно назвать это усиливающимся ощущением присутствия в распаде. Я вчера вечером был у себя на даче за городом и невольно стал свидетелем диалога в соседнем дворе двух молодых мужчин и пожилого человека, по-видимому, их отца или дяди. Меня поразили его рассуждения. Я не буду пересказывать весь этот разговор, но сверхзадача наставлений этого человека сводилась к простой и страшной мысли — пользуйтесь своим положением, пользуйтесь смутой (он говорил другими словами, матерясь через слово, как вы догадываетесь, но смысл я передаю точно). Это обычный, типичный современный человек. Он словно давал молодежи установку: используйте смуту на всю катушку. И каждый из этих ребят рассказывал, как они это делают. Один работает в автопарке, а другой на какой-то базе. И они описывали свои аферы. Например, как надо подмочить мешок с сахаром, чтобы ничего из него не отсыпать, но увеличить вес. Или как долить в бензин какую-то химическую смесь, чтобы расширить его объем. И эти люди спокойно и деловито делились своим бесстыжим опытом.

— И какой же из этого следует вывод?

— Знаете, я подумал вот о чем. Да, конечно, ужасно было жить при советской власти. И мы это отлично сегодня понимаем. Но никто не отмечает, что в то время мы все-таки жили, так или иначе, при власти. И выходя из одной двери и заходя в другую, мы часто складывали дебет с кредитом. А ведь сейчас власти нет. Можно свободно мошенничать и даже этим гордиться. Человек у нас, чтобы получить какой-либо ничтожный документ, готов дать взятку. И общество смирилось с тем, что ничего не делается без взятки. То есть, без денег ничего не сделаешь, но с деньгами сделаешь все что угодно. По-вашему, это не признак безвластия?

— Может, это не безвластие, а форма власти?

— Хорошо, называйте это так. Но тогда, надо признать, что она сильно отличается от стандартов, принятых в мире. Я понимаю, что коррупция существует везде, но все-таки она существует под гнетом закона. А у нас все — над законом.

— Но почему именно у нас такая система получилась?

— Когда-то, в молодости, я присутствовал при разговоре Павла Григорьевича Тычины с Михаилом Ивановичем Вериковским. Речь шла о традиционном неумении и нежелании жертвовать личными претензиями и амбициями во имя объединения, которое только и может обеспечить появление мощной державы. И только таков путь создания традиции государственности. Но у нас такие традиции — из поколения в поколение, из эпохи в эпоху, от правительства к правительству, из нравов в нравы, если хотите, — не выработаны. Не сформированы ограничения. И вот наступила, точнее, свалилась в руки независимость, и это море, не сдерживаемое никакими дамбами, разлилось. И выплывай, кто как может. Беспризорная страна. С неистребленным страхом. Я думаю, что наши люди от страха, который вполз в них еще в годы гражданской войны и парализовал души в сталинские времена, так и не избавились. Наше общество, по сути, продолжает жить в состоянии страха. Обратите внимание: идет по улице иностранец. Босые ноги в растоптанных тапочках, ветхие джинсы, застиранная рубашка. Но сразу видно — иностранец. Потому что у него лицо благополучное. Лицо человека защищенного. А на лицах наших сограждан — всегда напряженная тревога. И пока мы будем жить в состоянии теплящегося в нас, или, точнее, холодящего нас изнутри страха, мы никогда не станем полноценными, свободными людьми.

— А вы не преувеличиваете? Люди наши стали значительно раскованнее, даже разнузданнее, я бы сказал.

— Извините, но это тоже от страха. Посмотрите, сколько людей у нас в джипах ездит — по асфальту, в городе, где уже повернуться негде. Из десяти машин — пять джипы!

— Ну, это как раз просто объясняется: револьверы с длинными дулами, массивные, кричащие золотые украшения и огромные автомобили — обычная компенсация комплекса неполноценности...

— Совершенно верно. А что такое комплекс неполноценности? Это оборотная сторона страха. Страха, что ты можешь оказаться ниже других, что тебя подвинут, тебя убьют, наконец. А угроза погибнуть, увы, в нашем обществе очень высока.

— Какая-то совсем уж беспросветная картина выходит...

— Да просто проанализируйте ежедневные информационные сообщения, и вы поймете, что мы совершенно беспризорные. Нет людей, которые отвечают рацеям патриотизма. Одеть вышиванку — это еще не патриотизм. Патриотизм — это действительно что-то сделать. Против чего-то пойти прямо, знаете, танком. Но ведь таких личностей нет в украинской власти.

— Я согласен, конечно. Вот парламент месяцами грызется, не принимая при этом важнейшие законы.

— Правильно. Поскольку нет опыта государственности, нет людей, воспитанных таким опытом. Вот и получается беспризорность и вседозволенность. Когда главная цель — использовать эту смуту. Патриотизм наших власть имущих, кажется, в том, чтобы обеспечить своих правнуков. Но это просто разгул животных инстинктов. Они, конечно, есть в каждом человеке. Просто у кого-то подавлены, а из кого-то лезут на поверхность.

— То есть вы считаете, что наш политикум, условно говоря, парламент, президент, министры, — это люди, живущие вне цивилизационных норм, без морали, руководствуясь исключительно инстинктом?

— Я просто вижу, что происходит на 17-м году существования, так сказать, независимого государства. Что за это время произошло поворотного, формирующего человека? Он стал только уязвимее и беззащитнее. Во всех смыслах. Начиная от медицины и заканчивая офисными нравами. Как жить человеку? Хорошо Серафиму Саровскому было — он ушел в пустыню. Но не все способны на такой мучительный подвиг. Ну, ладно, писатели или художники могут в свою нору спрятаться, хотя, конечно, и это иллюзия. А люди других профессий? Тот же медик или сантехник. Куда ему деться? Он невольно принимает законы общества, в котором живет. Общества, в котором, если хочешь выжить, то должен кого-то опустить.

— Жанр времени, кажется, мы уже выяснили — трагедия. Но ведь были в ней и оптимистические эпизоды. Например, Майдан. Почему он стал возможен?

— Потому что в обществе есть тоска по подъему. Потому что, на самом деле, никто не хочет жить в страхе. Такие же надежды, кстати, были и после крушения советской власти. Чтобы там о ней сегодня положительного ни говорили, если существовали в ней сталинские репрессии, это общество уже не поддается реанимации, сама социалистическая идея, по-моему, навеки скомпрометирована. И все, естественно, ждут каких-то позитивных сдвигов. Вот мы утром просыпаемся и ждем, что будет погожий день, а не ненастный. Это нормальное человеческое желание. А его постоянно топчут и обманывают. И новый порядок оказывается в результате ничуть не справедливее прежнего. Нет репрессий, но вокруг те же убийства. Если подсчитать, сколько за эти полтора десятка лет истреблено в стране людей, то статистика немногим будет отличаться от самых подлых советских лет.

— Да, я тоже думаю, что беспристрастный показатель нашего постсоветского развития — это сокращение населения на шесть миллионов. Цифра, между прочим, сопоставима с потерями от Голодомора.

— Совершенно верно. Общество якобы изменяется, но механизм уничтожения людей работает в нем по-прежнему беспрестанно. Вы посмотрите, как это все отражается на нравственности. Вы в состоянии вечер просидеть у телевизора?

— Я такие опыты стараюсь над собой не производить.

— А я пробовал. Возникает агрессия и отвращение. Но ведь люди, производящие телепрограммы, считают это нормой.

— А они, на ваш взгляд, сознательно оглупляют людей бесконечными криминальными сериалами и юмористическими шоу?

— Если бы это было идеологическое задание, то я бы отнесся к этому даже уважительно — смотрите, как хорошо выполняется заказ. Но ужас в том, что это никакой не заказ. Это состояние психики (не говорю нравственности, поскольку это слово сегодня, кажется, вообще изжито и изъято из обращения) нашего общества. Это мы в телеэкране отражаемся.

— Это равнодушие к собственной судьбе и терпимость ко лжи — извечное свойство национального характера? Взять тот же Майдан. Почему люди сумели проявить там высокие чувства солидарности и протеста, а вскоре забыли обо всем, позволили вновь собой помыкать, смирились с воровством и наглостью власти и теперь только признаются в разочарованиях и жалуются на свою наивность? Оправдывая эти безобразия, мы же становимся их соучастниками.

— Народ, общество всегда руководимы вожаками. Толпа способна ненадолго самообразоваться, но чтобы вести и направлять ее по осмысленному пути, нужен лидер. Вот с ними сегодня проблема. Поэтому люди, гонимые страхом, после того, как рушится то, во что они верили (имею в виду и Майдан), прячутся в норы. А ни Робина Гуда, ни Дубровского, ни Степана Разина, ни Гонты нет.

— То есть, на ваш взгляд, Майдану, по сути, некому было делегировать свои надежды?

— Историю создают личности. У нас же в стране нет вожака. Ведь человек, имеющий право на такую власть, обязан быть выше уровня общества, как режиссер в театральной труппе. К тому же он должен иметь программу, за которую можно пойти, как говорится, на баррикады.

— А если пофантазировать и такую программу вообразить? Пусть даже утопически, на чем страна могла бы укрепиться, выпрямиться?

— А тут и фантазировать нечего. Скажу примитивные вещи. Главное и единственное условие — установление законов и железное им следование. Если общество увидит, что действуют законы, оно возродится очень быстро. Единственная проблема — где взять людей, способных бесстрашно привести законные механизмы в работу. У нас это главный государственный дефицит.

— И кто же тогда все-таки герой нашего времени?

— Я думаю, хам. Он, впрочем, носит аккуратный костюм, белую, выглаженную рубашку, и крестик нательный обязательно имеет. Он ездит на джипе. Как и все мы, вышел из шинели Дзержинского. Поэтому иногда думает, не установить ли на автомобиле пулемет. Поскольку живет в постоянном страхе. Он прячется в своем доме за пятиметровым забором. И это уже наше общее горе — ведь из-за такого забора кроме цементной стены ничего не увидишь. Все зыбко, временно: во власти — склоки, в обществе — скопление агрессии. В неустойчивом мире искусство расслабляет мускулатуру, но не диагностирует болезнь. Театр на таком социальном и психо-этическом фоне — внешний. Либо эпатирующий (в лучшем случае), либо — в худшем — претенциозно провинциальный. Главное — удивить! Человек, его проблемы — на обочине. Никакой перспективы.