Недавно концертировавший в Украине выдающийся скрипач Гидон Кремер откровенно заявляет, что не любит журналистов, охотящихся за сокровенными признаниями знаменитостей. Он вообще предпочитает давать интервью в письменном виде. Так что корреспондентам «СН» стоило немалого труда добиться согласия маэстро на публикацию фрагментов его беседы со студентами Национальной музыкальной академии. Но их упорство, в конце концов, было вознаграждено.

— Вы охотно проводите мастер-классы?

— Мой самый длительный, затянувшийся уже на восемь лет мастер-класс — это оркестр «Кремерата Балтика». Мысль создать некий коллектив зародилась у меня в год пятидесятилетия. Однажды я поделился этой идеей с моим давним другом и коллегой, литовским дирижером Саулюсом Сондецкисом. Он и помог мне сделать первые шаги: мы созвали молодых музыкантов из Эстонии, Латвии и Литвы в Вильнюс, где за два дня всех прослушали, отобрали состав и 9 февраля 1997 года дали на моей родине, в Риге, первый концерт. В тот момент казалось, что вся эта затея на один сезон, но, начав работать с ребятами и оценив их потенциал, я сохранил этот проект до сегодняшнего дня. Надеюсь, у него большое будущее, возможно, вполне независимое от меня: я не хочу видеть в «Кремерате» постоянно аккомпанирующий себе состав. С ними я провожу примерно пять месяцев в году, играя 50—60 концертов по всему миру. Это достаточно трудная жизнь, забирающая почти все мое время, энергию и внимание. Хотя я стараюсь уравновешивать эту нашу совместную гастрольную деятельность сольными выступлениями с большими оркестрами. А в принципе, я утратил ощущение, что живу где-то, кроме сцены. Когда-то я об этом мечтал, но сейчас выдерживать такой ритм все сложнее.

— А где вы вообще находите на все время — концертировать, разучивать новые сочинения, еще и книги писать?

— На самом деле, времени мне постоянно не хватает. Что касается литературы, то я ведь не романы пишу, а, скорее, документальную прозу, иногда переходящую в размышления. Пятнадцать лет назад, работая с утра до ночи в течение шести недель, я написал манускрипт, две части которого уже изданы: воспоминания о первых годах моей жизни, «Осколки детства», и «Обертоны» — книжка-эссе, посвященная приключениям и мыслям гастролирующего музыканта. Сейчас я редактирую третью часть — «Между мирами», рассказывающую о моей жизни с 1965-го по 1980 годы. Пишу, заполняя пространство, не занятое музыкой: в самолете, ночью в гостинице. К сожалению, другого времени на это мне не подарено.

— Как, существуя в столь жестком режиме, сохранить желание музицировать?

— Сохранить трудно. Но, так или иначе, когда соприкасаешься с настоящей музыкой, усталость на какое-то время отступает. Бывает, садишься играть поздний квартет Шостаковича и вдруг, даже если спал ночью всего три часа, ощущаешь невероятную бодрость: сама музыка тебя наполняет.

— Вы колоссально дисциплинированный и ответственный человек. Так ли уж важны эти качества для музыканта или все-таки можно полениться?

— Если не ошибаюсь, еще Петр Ильич Чайковский говорил, что ему нужно минимум четыре часа в день проводить за рабочим столом. А ведь талантливый человек был, правда? Вспомните Баха, Моцарта, Шуберта, которые за свою жизнь сумели создать столько музыкальных страниц, что даже если просто приняться переписывать их от руки, уйдет уйма времени. Конечно, этих людей не отвлекали ни телевидение, ни Интернет. Они занимались делом... Дисциплина, безусловно, нужна. Эту истину вбил мне в голову отец, заставляя повторять пассаж четыре, шесть, десять раз. И хотя, каюсь, нежелание заниматься у меня остается до сих пор, ответственность перед музыкой, авторами спасает от искушений и лени. Но я считаю, что важно найти собственный способ занятий. Я, например, на репетициях, обычно, не выкладываюсь «на полную катушку». И вообще стараюсь одновременно работать сразу над несколькими произведениями: отрабатывать куски из старого репертуара, разучивать что-то новое, пробовать иную аппликатуру. Таким образом я экономлю время. Наверное, это связано с характером: сконцентрироваться на определенной цели я могу минут на 15—20. Затем, чтобы не потерять концентрацию и не утомиться, тут же ставлю себе другую задачу, благодаря чему отпущенные мне, предположим, два часа делаю максимально интенсивными. Очень многие мои коллеги любят заниматься вечером. Им кажется, что тогда вдохновения больше. Оставляю за ними это право, но сам я репетирую утром, когда голова еще свежа. Вечером же стараюсь отдохнуть перед концертом, чтобы она снова заработала.

— Каково ваше обычное концертное состояние?

— Я всегда стремлюсь к тому, чтобы процесс был живым. То есть стараюсь не просто добротно сыграть то, что выучил, а войти в музыку в момент исполнения — в студии ли, на сцене — настолько полно, чтобы сама образность диктовала мне приемы и краски. Это не всегда удается. Я редко могу похвастаться концертом, который оптимально соответствовал бы моему видению исполняемой музыки, тому, о чем я мечтал, пока разучивал материал. Но от чего я категорически отрекаюсь, так это изо дня в день играть одно и то же, пусть даже и блестяще отрепетированное. Я против того, чтобы каждый вечер «подавать одну и ту же булочку». Даже очень вкусную. Музыка ведь совсем иное: слушателю интересна именно игра здесь и сейчас, и для того чтобы он тебе поверил, нужно быть все время начеку. Концертные импровизации обеспечиваются работой в классе. Во время занятий и репетиций надо предполагать, что на концерте все может измениться, и руки, пальцы, голова должны быть к этому готовы.

— Чьи каденции (импровизационные вставки исполнителя на главные темы концерта. — Ред.) вы играете?

— Подумайте, а как родились каденции? Они появились в ту пору, когда композиторы сами импровизировали в своих сочинениях. Потом авторы стали фиксировать их для других исполнителей. Затем пришло время, когда каденции стали писать сами музыканты. И почему-то именно записанные в романтическую эпоху, во второй половине XIX века, каденции стали считаться лучшими. Я не отрицаю, что Йоахим или Крейслер были талантливыми людьми своего времени, но нельзя через сто лет после их смерти считать их каденции единственно пригодными для концертов Моцарта, Бетховена и Брамса, чуть ли ни скрепками прикрепляя их к партитурам. Любая каденция, уверен, должна нести в себе роспись своего времени. Потому я восхищаюсь теми, кто в XX веке писал их к классическим концертам, в частности, каденцией Бриттена в фортепианном концерте Моцарта. Я преклоняюсь перед исполнителями, которые способны играть собственные каденции: чем талантливей музыкант, тем интереснее слушать такие импровизации. Сам я никогда не пытался сочинять, однако чужими каденциями пользовался. В том числе и шнитковской к концерту Бетховена. Из-за нее я пережил много конфликтов с дирижерами, публикой, прессой, но я всегда верил в ценность этой каденции-коллажа (в ней использованы фрагменты из разных сочинений Бетховена). Она не вторгается в концерт только лишь для демонстрации мастерства (как это, собственно, случалось у большинства романтических исполнителей), а привносит в него нечто чрезвычайно актуальное, заставляя иначе услышать саму музыку классика.

— У вас сложилась устойчивая репутация исполнителя современной музыки. Как среди всего ее многообразия вы находите вещи, действительно достойные звучания?

— Я в долгу перед сотнями композиторов, которые присылали мне свои сочинения, передавали мне их лично в руки за кулисами или через менеджеров. Жизнь, к сожалению, чудовищно коротка для того, чтобы успеть сыграть все. В среднем в сезон мне удается сделать около пяти премьер. Бывает, конечно, ошибаюсь, берясь за «однодневки», но, в общем, в течение жизни мне довелось исполнить много премьер значительных сочинений. В первую очередь, назову «Оffertorium» Софии Губайдуллиной, «Посвящение» Валентина Сильвестрова, концерт Джона Адамса и концерты и кончерто-гроссо Альфреда Шнитке. Когда я впервые исполнял его музыку тридцать лет назад, он всем казался одиозным композитором андеграунда. Теперь я счастлив видеть, что в нем, наконец, разглядели классика. Я также продолжаю ценить музыку Астора Пьяццоллы, которого уже через полминуты можно узнать по стилю, мелодике, гармонии. Прекрасно отношусь к Арво Пярту, почитая его не только как композитора, но и очень чистого человека. В последние годы мы очень сблизились с Гией Канчели: недавно я сыграл его «Сумерки» для двух скрипок с камерным оркестром. Сейчас это произведение переделано для скрипки и альта, и летом я исполню его с Юрием Башметом… Но, хочу уверить вас, классика для меня не менее дорога, чем современная музыка. Я, скажем, счастлив, что несколько лет назад мне все-таки удалось снова (впервые я сделал это в 80-е годы) записать все сонаты и партиты Баха. Нет ничего более трудного и выдающегося для скрипки, чем эти «гималаи». Покорить их невозможно. Разве что подобраться на несколько сантиметров ближе к вершине. Во всяком случае, уж точно лишний раз почувствовать, что такое муки записи: одних только вариантов этих баховских произведений у меня более трехсот.

— Ваша игра часто изумляет необычайной смелостью трактовки вроде бы хорошо знакомых произведений. Эти вольности поощрялись в классе Ойстраха, у которого вы учились в консерватории?

— Экспериментировать я начал довольно рано. Однажды, еще в музыкальной школе, на зачете по Баху мне поставили «четыре с плюсом» за то, что, увлеченный в то время Менухиным, я разрешил себе повольничать, а педагогам это не понравилось. Думаю, если бы я в то время «вольничал» так, как позволяю себе сейчас, то ни на одном конкурсе я не то что не победил бы — не прошел бы дальше первого тура. Но, важно помнить, что, отваживаясь на собственное высказывание, ты обязан быть технически безупречен. Без этого даже самое оригинальное прочтение не выдержит никакой критики. С другой стороны, мне очень близка мысль Исаака Стерна, который утверждал, что ему дороги не те молодые музыканты, которые блестяще играют на инструменте, а те, которые пусть и музицируют не совсем совершенно, но хотят высказаться. Тут я присоединяюсь. Если студент озабочен только тем, чтобы стать приглаженным, прилежным отличником, лауреатом, звездой, то иногда, простите меня за провокационное заявление, его лучше отговорить заниматься музыкой — она не принесет ему никакого счастья. Можно, конечно, завоевать себе поклонников и заработать большие гонорары, но разве этим исчерпывается жизнь музыканта?

— Что вам удается лучше: играть по своим или чужим правилам?

— Хороший вопрос… Моему поколению слишком часто навязывали правила игры, диктуя, что тебе можно, а что — нельзя... Это касалось не только географии гастролей, но распространялось даже на репертуар. Сопротивляться бюрократии и советской идеологии я стал довольно рано, усиленно играя современную музыку. Обстоятельства сами заставляли отстаивать то, во что веришь. И до сих пор заставляют. Проживая на других меридианах, я все еще чувствую, как важно идти своим путем, не допуская компромиссов с теми, кто советует нам, какая, скажем, музыка лучше продается. Я стараюсь играть то, что люблю, там, где хочу, и каждому желаю найти свою стезю в жизни.