Однако возможная встреча с ним осложнялась языковым обстоятельством. По-русски разговаривать Константин Симонович, наверное, по своему грузинскому патриотическому обыкновению, категорически отказался бы. Грузинский тогда я еще не учил. А разговор должен был коснуться Томаса Манна, в семье которого некогда очутился Гамсахурдиа-старший, в ту пору студент Мюнхенского университета. Я постеснялся перепутать какое-нибудь немецкое глагольное время в разговоре с доктором философии — уже Берлинского университета…

Теперь очень сожалею о той невстрече. Константин Гамсахурдиа — едва ли не самое загадочное по своей полноте, по своему темпераменту, по своей удивительной судьбе воплощение грузинской аристократической культуры. В ее соединении с аристократизмом европейского интеллекта. Самого изысканного. …Вот его-то и встретил Томас Манн в Мюнхене в конце 1914-го, когда уже бушевала война, экзотического южанина, едва ли не замерзающего на улице. И к тому же в качестве русского подданного, пребывающего под угрозой полицейских репрессий. Томас Манн помог Гамсахурдиа. А в «нобелевском» своем романе «Волшебная гора» оставил несколько характерных замечаний, связанных с Кавказом. А потом была литература самого Гамсахурдиа. Его драматическая попытка в уже советизированной Грузии создать самую убедительную художественную альтернативу тому примитиву, который готовился вслед за оккупацией полонить Грузию. …Очень похоже на эпизод из фильма Абуладзе «Покаяние», где художник Сандро Баратели демонстративно затворяет окно, чтобы не слышать яростную демагогию диктатора-оратора с балкона дома напротив. Что ж, потом была полуэмиграция, вынужденная поездка за границу — с условием не общаться с грузинской эмиграцией.

…После возвращения последовала ссылка на Соловецкие острова. Времена были, по слову Анны Ахматовой, вегетарианские, и писатель как-то уцелел.

…Уцелел он и летом 1924-го во время всегрузинского антибольшевистского восстания. Значительную часть грузинской интеллигенции тогда уничтожили пулеметами ГПУ в одном из ущелий. Вся остальная очутилась под полицейским колпаком у свирепого Берии. Нужно было спасать культуру. Культуру страны, которая приняла христианство задолго до Западной Европы.

В середине 30-х появляется роман Гамсахурдиа «Похищение луны», в котором предстает почти сейсмическое крушение старой Грузии под ударами северного молота, предстает «похищение луны», воплощающей глубину и мудрость уходящей эпохи. Далее Гамсахурдиа писал, главным образом, исторические романы. Странно выглядевшие в ту пору. По-видимому, те романы и их автора спасала снисходительность одного их всемогущего читателя. Сталину в конце 1930-х понадобилась некоторая легитимация его национального происхождения. Просоветские газеты на Западе объясняли, что он вовсе не «Чингисхан с телеграфом», как его там называли в других газетах, а родом из страны с древнейшей культурой. Берия не решался его арестовать, и Гамсахурдиа продолжал писать.

Посреди того обезумевшего времени в Тбилиси и возник удивительный дом, наполненный воспоминанием о похищенной тем временем «луне». В том доме и вырос Звиад Гамсахурдиа.

…Некогда профессор-философ Московского университета, знаменитый шеллингеанец Велланский (вообще-то он Кавунник из Борзны на Черниговщине) ввел в русский язык два слова-пароля — «идеал» и «идеальность». Сами условия человеческого существования ввели те слова и то, что стоит за ними, в свой состав. Нестерпимая тоска по возможному совершенству. Любая национальная культура предлагает поместить в формах ее тот идеал. А уж грузинская — более всего… Неистовая красота ее старины. Удивительное сопряжение дохристианского и самого чистого с историей незамутненного христианского чувства. С одной стороны — все, что было той историей, а с другой — Константин Гамсахурдиа готовил своего совсем маленького сына на роль главы грузинской церкви. Поднимая этот «вопрос» перед грузинским ЦК и выше. Это-то в 1946 году… «Идеал» и «идеальность» в истории. Затворить то окно в нее, как в фильме «Покаяние». Или, наоборот, с тем же чувством достоинства потребовать от сатанического диктатора согласия на упомянутую роль своего сына…

Такое могло быть в Грузии, чьи бытийственные источники, быть может, самые древние в известном нам мире. По крайней мере, в христианской ойкумене. Но как же совместить тот «идеал», то издревле заявившее о себе совершенство, с несовершенством нынешним?!

Звиад Гамсахурдиа изведал все возможные мизансцены того несовершенства. Включая полицейские репрессии, впервые выпавшие на его долю в бытность еще полуподростком. Включая публичное, на весь Советский Союз, псевдотелепокаяние — санкционированное грузинским подпольем. А потом и вовсе землетрясение, разрушившее прежний исторический состав. И теперь практически уже общенациональная санкция на лидерство. На роль главы уже не церкви, но новосуверенного грузинского государства. И вот, с одной стороны, луной ли, звездой сверкающей в ночи бытия идеал, а с другой — утешающий, в страшной дневной своей наготе, реальный состав реальной политики. Кто, когда и где это мог бы совместить?

Все остальное слишком известно. Теперь уже другие грузины-эмигранты в Мюнхене — те, что в микрофоны «Свободы» объявляли: избрание и президентство Звиада Гамсахурдиа — урок грузинскому народу. А что сейчас они говорят?

Может быть, урок не только грузинскому народу? Урок всему человечеству. Дело ведь не в политике, которая везде и всегда систематически проваливается. Что ж, отказаться от «идеала», национального, другого ли? От той загадочной «идеальности»?

…В романе «Похищение луны» молодой аристократ Тараш, возвратившийся из эмиграции в советскую Грузию и не нашедший с ней общего языка, ночью бросается в горную реку, в яростное ее кипение, освещенное луной. Нужно было спасаться, «а Тараш все плыл и плыл, зачарованный луной в том кипении». Звиад Гамсахурдиа так плыл всю свою жизнь. До самого трагического конца. Вопреки всему — да почиет в мире.