Жестокую истину вычитал я недавно в «Путешествиях Телемака» Фенелона. О том, как поступать с художниками, от которых нельзя ожидать ничего доброго. А именно: выселять в пустыню, «пусть они возделывают долины и холмы». Бедный писатель! Он не подозревал о тлетворных модернистах, но уже угадывал масштабы их разрушительного нигилизма…

С другой стороны, есть ведь мастера, которые сами, не требуя поощрений, обустраивают мир своими жестами, призраками, словами, наконец. Их творческая энергия неугомонна. Они не дают себе роздыху, даже когда в действии нет особой необходимости. И со словом дружат не меньше, чем с делом. Масштаб же сотворенного ими нередко пугающ… Я употребляю множественное число, но на языке вертится одно имя — Дмитрий Кавсан.

Каждый, кому случалось пообщаться с ним больше десяти минут, уж верно не забудет этого художника, просто распираемого образами и идеями. Он сущий perpetuum mobile во плоти. Обычно бытовые говоруны творчески бесплодны, но на Кавсана это правило не распространяется. Создается впечатление, что собственно живопись (а есть у него и графика, фото, пространственные объекты вроде коллажных «Мечтаний навсегда») подпитывается у него неиссякающим фонтаном слов, из которых, в свою очередь, часто выкладывается тело картины.

Недержание дискурса — беда для книги (кто сегодня способен одолеть трехтомный фолиант?), для фильма (после двухчасового сидения в кресле начинаешь тихо возмущаться происходящим на экране), но не для живописи, над которой приятно расслабиться (по Кавсану, поднапрячься) или помедитировать (по Кавсану, вспорхнув резвою мыслью, улететь в небеса, где пляшет восточная танцовщица, как на одной из его картин на выставке «ArtVision» в 1996 году). В этом случае обилие планов, подробностей, красноречивых мелочей — более чем к месту. Это также и психология восприятия: никто не вынуждает нас долго торчать перед картиной (экскурсии не в счет, да и нескоро их будут проводить по экспозициям contemporary art’a), мы вольны сами к ней возвращаться. Потому и возвращаемся.

Молвленное выше о Кавсане сказано не ради красного словца. Его изощренность, его витиеватость не знают предела (кажется, это к нему относятся строки Бальмонта: «мне снится, что змеится»), но все им делается совершенно искренне, хотя нередко не без пафоса, которого ему не занимать как нерядовому члену бывшей группировки «Парижская коммуна» — и в чем нас еще раз убедила ретроспектива его живописи в галерее «Совиарт». «Одические рати» стелятся бесконечными словами на лихом свитке возле «Девушки из шкуры зебры». Фразочки, вопросики, разговорчики в строю испещряют нагое тело легендарной Сусанны (без старцев) на холсте, написанном в том же 1989-м. И даже если картина названа «Язык молчания», не ждите обещанного, ибо вашему взору предложено зрелище парящих губ и надпись по-аглицки: in the language of silece. Подобное «красноречие немоты» отличало и кавсановскую инсталляцию из 13 пар сложенных ладоней «Piece sans nom», показанную в середине 90-х в Тулузе. Не случайно и его обращение к книжной иллюстрации (выставка 1996 года в галерее «L’art»), мало приветствуемой, увы, современными авторами.

Нет, святая простота, равно как удобная для кого-то другого констатация — вовсе не вотчина художника. Случись ему оказаться на безлюдье, и он словно взрывает изнутри сонный пейзаж, превращая его плоть в каскад наслаивающихся плоскостей, как это мы видим в его «Озере Наккаред» или же в «Иудейской пустыне» — фотоработах, экспонированных на «Мираже» и «Новых направлениях» (аналогично им решена и «Стена плача»). То есть даже там, где нет особого предлога для коллажирования, Кавсан его изобретает, да еще с такой резвостью, что не возникает никакого сомнения в целесообразности его творческого жеста, каким бы волюнтаристским он ни казался на первый взгляд. Sic volo, sic jubeo (да свершится моя воля), как говорили древние римляне.

Пульсирующее разнообразие (Константин Леонтьев сказал бы о том — «цветущая сложность»; впрочем, он, кажется, не посещал выставки) иногда диктуется у Кавсана затейливым замыслом серии, как это произошло с его «Собакоманией» (2002 г., галерея «Ирэна»). Чего проще — изобразить любимого дога со всеми его повадками? Художник, однако, стилизует здесь каждую работу под определенное направление европейской живописи последних полутора сотен лет, начиная от академического реализма. Ему Кавсан отдаст дань и в квази-исторической картине-колоссе «Гетман Сагайдачный» (2001 г.). По этому произведению, кстати, легко прослеживается авторская стратегия работы с образом, его любовь к многоплановости, к обилию перспектив и деталей. К месту или нет, но вспоминается и генеология автора, отец которого — известный ученый, член-корреспондент Академии наук — по отделению молекулярной биологии и биохимии. Да и учеба у монументалиста Стороженко не прошла для Кавсана даром, не чужд оказался ученик «высоким нотам», усвоил их вполне органично. Поэтому только у него могли возникнуть причудливые посохи с головами-навершиями («Искусство — страшная сила», 1995 г.), только он дерзнул насытить идиллическое пространство голландского натюрморта свифтовским копошением человеческих фигурок, ползущих по драпировкам, взбирающихся на блюда с ежевичными пирогами, предающихся всяческим непотребностям, которые в миниатюрном формате, впрочем, смотрятся никак не шокирующе. Но интригуют, это уж точно.

По поводу этой серии было немало нареканий в ее коммерческой подоплеке, что для сегодняшнего художника вовсе не является чем-то компрометирующим. (Жаль, что эта привилегия не распространяется на гуманитариев, которым предписывается унизительное бессребреничество.) Действительно, одна из этих работ участвовала в коммерческом аукционе 1996 года, и Кавсан был там единственным постмодернистом в компании эзотериков, заслуженных стариков, путаников-эклектиков, мифотворцев и региональных эстетов. И выглядел среди них, мягко говоря, не худшим образом. Да ведь и сказанное выше не означает, будто все его творчество одними шедеврами полнится. Как раз нет. Много у него работ случайных, компромиссных, если не просто слабых. Думаю, о всяком художнике можно сказать то же самое — но не о всяком стоит писать статьи.

А Кавсан интересен даже своими просчетами, в которых также живо пульсирует неугомонность поиска. Ведь — ах, как это удобно! — было бы ему оседлать апробированный приемчик, чем грешны его коллеги, и «дуть на железке до самого конца». У Кавсана так не получается. Да и не хочет он этого вовсе.

Все плюсы и минусы (первых — явно больше) художника заметны уже в его ранних картинах, где изобретательность оккупирует поверхность холста с подкупающей энергией. Сегодня уже не так шокирует его полуобнаженная «Большая карлица». Скорее пленяет взор. Уже не так раздражают «Несколько случаев не слишком искреннего приближения к дереву» (каково название, а?). Скорее умиляют. А в «Запахе ветра» по-прежнему искренне восхищаешься экспрессией пастозных сгустков. Равно, как и самим художником. Словом, нет слов!